|
Автобиография Селин Дион
"МОЯ ЖИЗНЬ, МОЯ МЕЧТА"
Пролог
В прошлом году, прекрасным зимним утром, в
проливе, как раз напротив нашего дома во Флориде появился ламантин. Он плескался
там часами, будто ожидая кого-то. Или чего-то. Когда я прыгнула в воду, он
подплыл ко мне. Я разговаривала с ним, гладила его, и мы здорово поплавали
вместе. И никакая это не храбрость. На Юге Флориды купаться, забавляясь с
ламантинами, уже перестало быть из ряда вот выходящим событием. Это большие
робкие животные, никогда не проявляющие агрессию, которых здесь зовут морскими
коровами. Говорят, что существует легенда о том, что они произошли от сирен, -
из-за их нежного, дрожащего посвистывания.
Эта встреча заставила меня понять, насколько же я изменилась за последние
месяцы. Когда я была "действующей" певицей, мне ни разу не пришло в голову
понырять в этой мутной воде и приветствовать неизвестное животное.
Но я была в отпуске уже более трех месяцев, и начала творить такое, о чем раньше
даже думать не могла, я просто заставала себя врасплох от очередного поступка. И
еще, пока я была в воде со своей сиреной, внезапно в моей памяти вдруг возник
поток давних воспоминаний - такие дорогие, радостные отрывки из моего детства,
особенно летние - все такие счастливые.
 Мне
было 8, 9, 10 лет. Мы устраивали пикники с братьями и сестрами в Laurentides или
в Lanaudiere, севернее Монреаля. Там были фермы, много животных, возделанные
поля, деревья, реки, лошади, на которых катались мы с сестрами. Я спокойно
вспоминала это. Я видела себя, лазающую по деревьям… Я плавала в речке, гуляла
по лесу. И я говорила каждому встречному поперечному, что на те деньги, которые
я получу после своего первого концерта, я куплю себе лошадь. А потом я забыла.
Меня охватила другая мечта, которая ранила всю мою жизнь - стать настоящей
певицей.
Спустя несколько лет, когда я получила свой первый
гонорар, голова моя уже была забита другим. Вместо лошади я купила себе туфли на
высоких каблуках. И тут, двадцатью годами позже, это все вдруг всплыло из глубин
памяти. Лошадка, которую я так и не купила, и о которой потом даже не думала,
яркость лета, прохлада и запах речной воды, и воды озерной, земли, скошенного
сена. Я вновь видела ту тропинку, по которой мы спускались вниз к реке,
опрокинутую вверх дном лодку на пляже, смех моих сестер, огромную скалу, откуда
ныряли мои братья, гальку, песок, кустики малины, которые царапали нам ноги,
треск веток в костре, который мы разводили по вечерам на песчаном берегу.
Мы пели все вместе, рассевшись вокруг костра,
иногда даже до полуночи. Падающие звезды, северное сияние… Когда я, попрощавшись
с ламантином, вылезла из воды, я не хотела ни говорить сама, ни чтобы кто-то со
мной разговаривал, я даже боялась сдвинуться с места. Я чувствовала, что моя
голова была похожа на огромный котел, до краев наполненный воспоминаниями. И я
не хотела разрушать их. Я хотела хранить эти образы как можно дольше,
пересмотреть их всех один за другим, и, может быть, вспомнить что-нибудь еще.
Это не было ностальгией, как мне кажется, но скорее своего рода любопытством и
очень далекой эпохой моей жизни, которую, я думала, я давным-давно позабыла, и
над которой я никогда так сильно не задумывалась.
Было такое ощущение, будто я снова увидела и услышала, так живо, так реально,
маленькую девочку, которой была когда-то, и что я почувствовала ее совсем рядом
со мной - так близко, что я снова узнала ее мечты, ее желания, ее планы. И мне
даже стало немного казаться, что я - матрешка с малюткой Селин внутри. Эти
образы быстро потеряли краски и четкость. Но сейчас, на протяжении нескольких
дней, я не переставая думаю о своем детстве и том пути, который прошла. О том,
какой была, и что я делала или хотела сделать на протяжении почти что двадцати
лет, со времен моих первых концертов и моей первой пары туфель на высоких
каблуках. Я много раз спрашивала себя, почему же я так сильно хотела того, что
со мной произошло. Почему в 20 лет, в 15, 12, 8 и даже в 5 лет я так хотела
успеха, почему же я так мечтала стать певицей, которую знают и слушают в каждом
уголке планеты. Я прекрасно знаю, что не часто встречаются люди с такими
амбициями. Молодежь, множество юношей и девушек долгое время ищут, чем бы
заняться в жизни. Некоторые так и не находят этого. Но я, - я всегда это знала.
Я никогда не колебалась. Я, словно Обеликс, который, будучи ребенком, упал в
волшебную микстуру. Так и я родилась в мире музыки и шоу-бизнеса. И там я была
счастлива, словно рыба в воде. Я обожала каждый момент жизни, которую я вела до
сегодняшних дней. Мои самые прекрасные мечты осуществились. Мне кажется, редко
такое может случиться. Сентиментально, профессионально и артистически я есть и
всегда буду удовлетворена. Я люблю и я любима. Я пою, и это мое счастье. И я
благодарю Небеса за каждый день моей жизни.
А теперь я намеренно покинула эту жизнь. На год или два. Этой зимой 2000 года, в
первый раз в моей жизни, в моей записной книжке ничего не появилось - никаких
контрактов, никаких шоу в ближайшее время, ни интервью, ни записей, ни
церемоний. Годом раньше, когда я думала о приближающемся отпуске, я говорила
себе, что не знаю, что я буду делать со всей этой свободой. Но за один
единственный год произошло столько событий! Я изменилась, скорее всего, даже
сильнее, чем за предыдущие двадцать лет. Я стала совсем другой, и я это
чувствую. У меня больше нет ни тех страхов, ни тех нужд, ни тех желаний. Я
довольна и счастлива с этой данною мне свободой, и так взбудоражена неизвестным
будущим, которое меня ждет.
Изменилось само значение слова "жить". Это - открывать во всем новое и
изумительное - в музыке, в жизни, в любви. Долгое время я не могла думать о той
удаче, которая улыбалась мне, обо всем этом счастье, которое я узнала, не
чувствуя страха или беспокойства, не задавая себе тысячу и один вопрос.
Будет ли у этого продолжение? Что мы будем делать, что произойдет, к чему мы
придем, когда мы наконец осуществим самые драгоценные и самые бурные мечты?
Следует ли нам остановиться, и наблюдать за пробегающими облаками? Можно ли
найти другие мечты для того, чтобы их осуществить? Есть ли жизнь после мечты,
после шоу-бизнеса? Что скрывается позади его?
Что же я буду делать, когда закончатся эти долгие каникулы? Что же я скажу, что
буду петь? Где тогда будет та публика, которую я покинула ночью 01.01.2000?
Смогу ли я снова войти с ней в контакт? Будем ли мы настроены на одной и той же
частоте? Я продолжу петь, я в этом нисколько не сомневаюсь. Мой уход со сцены
временный. Но я осознаю, что уже не смогу стать прежней, когда вернусь. Я задаю
самой себе вопрос: какой же я стану к концу нового пути, в который я готова
отправиться.
Из всяческих соображений, более или менее зависящих от моих желаний, я
представляла себе этот отпуск мало помалу. И каждый раз мне становилось легче,
хотя я даже и не осознавала этого до конца. Я стала своего рода узницей дилеммы:
я все больше и больше хотела сделать паузу, чтобы отдохнуть, побыть наедине с
мужчиной моей жизни, поставить точку в своей карьере. Но в то же время я боялась
этой паузы. Я думала обо всем, что оставлю позади себя: сцену, толпу фанатов,
немного головокружительную атмосферу во время турне, ночи, проведенные в студии
вместе с музыкантами, жизнь артиста, путешествия…
Когда пошел обратный отсчет, мое сердце сжималось каждый раз, когда я давала
концерты и чувствовала этот магический контакт, который устанавливается с
публикой, когда все идет гладко и когда мы так близки - они и я.
 Поднять
на ноги толпу - совершенно необыкновенное ощущение, которое ничто на свете не
может заменить. Казалось, что мне будет ужасно не хватать этих потрясающий
моментов. В конце концерта я всегда говорила людям: "Я заберу вас с собой, вы
навсегда останетесь в моем сердце". И я ушла со всеми теми, которые приходили на
мои концерты в сердце. Мне стоит только закрыть глаза и я чувствую их
присутствие. Я пережила столько потрясающий моментов, я путешествовала с одного
конца света на другой, - были встречи, которые я никогда не забуду. Я была
избрана, любима, меня одобряли. Я видела толпы поклонников, которых с каждым
днем становилось больше и больше, сцены, которые были все больше с каждым днем.
Но воспоминание, даже самое счастливое, это все равно не реальность, оно уже не
такое вдохновляющее, настоящее. Все воспоминания, даже самые яркие и дорогие,
неотвратимо тают, теряя яркость и четкость.
Но все время у меня был стресс. Мне нужна была моя доля простых будней. Я на
самом деле нуждалась в этом. Каждый раз, когда я останавливалась, мне было
плохо, я беспокоилась, мне было нужно что-то. Например, у бегунов, внезапно
прекращающих бегать марафоны, появляются приступы тошноты, головокружения. И
ничего у него не вызывает большого упадка сил, как возможность другого
спортсмена продолжать, даже если он когда-то одержал над последним победу. В
общем, возможность жить маленькой и уютной жизнью, к которой я так долго
стремилась, вызывала во мне стресс. И я должна была избавиться от стресса и от
страха. И забыть о своем голосе. На протяжении более половины моей жизни я была
его рабыней, его постоянной и счастливой рабыней, так что свободная жизнь пугала
меня. Я дотошно пыталась составить его подробный план. Я словно просматривала
свою жизнь - как шоу, которые планировала раньше. Хотя, в своих сценариях,
особенно в самом начале, я не слышала собственного пения.
Сначала я клялась, что пока будет длиться этот отпуск, петь я не буду вообще. На
следующий день я говорила, что не смогу устоять, если мне предложат красивую
роль в хорошем фильме, или записать чудесную песню, или участвовать в шоу со
своими любимыми звездами. А на самом деле все эти мои представления были
ошибочными. Я говорила себе: "Селин, дорогая, никаких вокальных упражнений!
Никаких периодов молчания, позволяющих голосу отдохнуть! Это уже не является
необходимым, даже не думай об этом. Кончай со всей этой дисциплиной и
тренировками. Целый день будешь играть в гольф. А чтобы забить чем-то пустое
место в душе, будешь ходить на курсы испанского и рисования".
Потом я купила карандаши, пастель, уголь для рисования, акварель, хорошую
бумагу. "А еще ты будешь дольше учиться играть на пианино. И будешь слушать все
музыкальные новинки, чтобы не отстать от мира шоу-бизнеса". И я начала
составлять список альбомов, которые надо было послушать, от классики до хип-хопа.
"Ты не будешь следовать никакой дисциплине. Спать ложиться будешь очень поздно,
и, если хочешь, спать будешь хоть весь день. И есть будешь тоже, когда захочешь
- в любое время дня и ночи".
В общем, я еще не ушла в отпуск, а уже знала, что все будет по-другому. И уж
совсем не так, как я это себе представляла. Прежде всего, вопреки всем моим
ожиданиям все прошло без истерик, очень мягко, без боли и огорчений. Я
погрузилась в эту новую жизнь, как в ванну с теплой водой. И я очень скоро
поняла, что откажусь давать концерт, даже если мне предложат его провести на
Луне или на Венере перед миллионами инопланетян. К моему великому удивлению и на
радость Рене я перестала поздно просыпаться…и была в хорошем настроении. Надо
сказать, что раньше мне требовалось несколько часов, чтобы войти в курс
происходящего вокруг меня. Проснувшись, я ни с кем не разговаривала и особенно я
не любила, когда разговаривали со мной. Я ненавидела утро. Каждый раз, когда
была возможность поспать по утрам, я спала. И я почти всегда завтракала одна.
И тут со мной произошло такое, что я встаю на
рассвете, чтобы услышать пение птиц, увидеть, как раскрываются цветы, готовить
апельсиновый сок и кофе для мужа… К концу третьего месяца отпуска, я, которая
клялась быть в курсе всех музыкальных ново явлений, не прослушала ни одного
альбома - ни чужого, ни своего, никакой музыки; я все более и более рассеяно
перелистываю журналы мод. Я считала, что не смогу больше поддерживать тишину,
снова проводила часы, иногда даже целые дни не говоря ни слова - ради
удовольствия, для спокойствия и мягкости. И я больше не чувствовала ни стресса,
ни страха. Я быстро отложила подальше - на весну, потом на лето, потом на осень,
а потом и на следующую зиму курсы испанского. Я так и не подточила ни одного
цветного карандаша. После двух или трех недель абсолютной пассивности, я вдруг
снова стала петь, петь везде и все время - в душе, на площадке для игры в гольф,
за рулем, на кухне... Я находила в этом новую, неожиданную радость. Я даже снова
стала тренироваться и постоянно делать вокальные упражнения. Не только для того,
чтобы не потерять то, что приобрела благодаря им, но и просто ради удовольствия,
которое мне все это доставляло. А еще я целые вечера проводила, смотря
телевизор, чего раньше я никогда не делала. Я просмотрела с начала до конца все
передачи национальной лиги хоккея. И я просто обожала это.
Мне кажется, я счастлива от природы, я люблю счастье. Оно приходит ко мне
неожиданными, необъяснимыми порывами, почти всегда. Я говорю о настоящем счастье
- не о маленьких радостях, когда твой диск становится платиновым или тебя хорошо
оценивают, нет; о счастье без причины, которое неожиданно обрушивается на нас и
приходит когда угодно, как солнечный луч; которое может длиться 30 секунд, или 2
дня, или месяц. Никогда еще так не обволакивало меня это счастье, никогда я еще
не чувствовала его так близко, как этой зимой 2001 г. Я пережила самые ужасные
моменты своей жизни. И все же везде я вижу красоту, что-то хорошее и
необходимое, даже во всех несчастьях, которые обрушились на нас. Сначала мне это
казалось немыслимым, почти что чудовищным. Но мало помалу я была охвачена этой
мыслью. И сегодня я знаю, что в каждом несчастье есть что-то хорошее. И я
благодарю небеса за то несчастье, которое обрушилось на нас, потому что оно нас
изменило. Рене, мужчина моей жизни, всей моей жизни, был смертельно болен. Мы
вдвоем прошли через этот жестокий период жизни и вышли из него более сильными,
более объединенными и еще сильнее любящими друг друга. Я осознаю, что
беспокойство станет неотъемлемой частью нашей жизни. Нечто под названием
беспечность покинуло нас навсегда. Но, в тоже время, я знаю, что даже во время
самого тяжелого из испытаний, даже в боли и страхе, можно найти много счастливых
моментов. Потому что мы любим друг друга.
 Это
испытание изменило меня сильнее, чем все мои профессиональные опыты. Благодаря
ему я многое узнала о себе, о мужчине, которого так люблю, о любви, о самой
жизни… У меня появился прекрасный шанс понять, что есть жизнь вне шоу-бизнеса. В
принципе, я знала об этом. А тут я стала сама жить этой жизнью. На самом деле,
когда я уходила в отпуск, я уже смотрела на все с совсем другой стороны. И на
людей, и на свою профессию. И во всех моих планах было только одно - родить
ребенка, жить новой жизнью. Дороже всего для меня стало здоровье Рене. Первый
раз в жизни все происходило не так, как раньше. Я всегда видела, как, одна за
другой, осуществлялись все мои мечты. Я правда поверила, что все это нужно,
чтобы осуществилась твоя мечта - иметь сильное желание. Работать много.
Я хотела петь на самых больших сценах мира - я к этому пришла. Больше всего на
свете мне нужен был мужчина: я стала женщиной его жизни. Когда заболел Рене, уже
не мы стали писать сценарий, выбирать траекторию. Нас вела жизнь. Сначала я
ничего не чувствовала, кроме страха, возмущения, полного смятения. Я никак не
могла понять и принять этот факт, что это произошло, что это обрушилось на нас.
Мир перевернулся вверх ногами. Потом, мало помалу, я начала принимать эту
реальность. И мне кажется в основном из за Рене, его силы, его веры, из-за того,
что он нуждался во мне. В первый раз в нашей жизни мы на самом деле уединялись,
он полностью доверялся мне, он плакал на моем плече, повторяя, что не сможет
жить без меня. И до меня вскоре дошло, что это ужасное испытание принесло не
только горе, что оно сделало нас лучше, счастливее, радостнее. Не знаю, не
смотря на то, что мы пережили, или наоборот из-за этого - я не узнаю этого
никогда, мы доверились жизни, это дало нам желание жить. Мы не переставали
хотеть ребенка. В прошлом году, за несколько дней до того, как Рене начал курсы
химиотерапии, мы пошли в банк спермы. Это на самом деле не самый романтичный
опыт, о котором может мечтать пара. Но мы должны были быть уверены в том, что
что бы ни произошло, наша мечта могла бы осуществиться. Но я не хотела, чтобы
этот ребенок был ответственным за наше счастье.
Конечно, на сколько это возможно, я предпринимала все необходимые меры. Мой
гинеколог, доктор Акерман, долгое время информировал нас о новейших способах
оплодотворения в пробирке и внутриматочном осеменении. После нескольких месяцев
отдыха, я решила это попробовать. Если после этого в нашей жизни появился бы
ребенок - тем лучше. Если нет, мы выжили бы и без него. Вот что я себе говорила.
Больше всего я не хотела винить его, возлагать на него ответственность за наше
счастье тогда, когда он даже еще не родился, даже не был зачат. Я больше не
хотела планировать, не хотела мечтать. Я просто хотела жить такой жизнью, какой
она мне представлялась. Эта жизнь, которая рассчитывает и решает, не мечта.
Хотя, это не значит, что мы должны пассивно сидеть и ждать. Чтобы иметь ребенка,
надо предпринимать меры.
В середине прошлой зимы мы испробовали наконец жизнь так, как нам никогда раньше
не удавалось. Я увидела, как сильно изменился Рене, который засиживался
допоздна, чтобы понаблюдать за закатом солнца, за тем, как плавают дельфины или
тучи по небу, послушать пение сирены. И как он получал удовольствие от моментов,
проведенных со мной, с друзьями, или в одиночестве. Он везде находил крошки еще
чего-то незамеченного и делился этим с нами. Вначале я целыми днями ничего не
делала. Я жила без цели, без макияжа, одетая в простые юбку и футболку, босиком,
не обязанная следить за своим образом и выдавать блестящие мнения по поводу того
или сего на радость журналистам.
Я открыла в себе маленькие пристрастия, о которых раньше и не подозревала. Они и
пробудили во мне такую глубокую перемену, как мне кажется, ведь я этого еще не
поняла и не хочу понимать на самом деле. Например, раньше я была серьезно
поражена каждый раз, когда мне дарили цветы. Я никогда не знала, что с ними
делать, куда складывать, я их быстро нюхала и с ужасом смотрела на них. Сегодня
я могу часами составлять букеты, я заучиваю названия, запахи цветов. Я наблюдаю,
как они расцветают на моих клумбах, вянут, распускаются вновь. Я читаю о них,
разговариваю с садоводами и флористами. Каждый вечер перед ужином, я, с помощью
свечей в подсвечниках, создаю разное освещение в каждой комнате дома, на
террасах и внутренних дворниках; я учусь создавать уют, накрывать на стол,
принимать гостей.
Делая все это, я обнаружила в себе черты характера, которых никогда не видела,
или просто не пыталась рассмотреть. Одни радуют меня, другие - нет. Я считаю,
что слишком много обращаю внимания на незначительные детали, которые меня
раздражают. Надо чтобы вокруг все всегда было идеальным. Если я не замечаю
что-то расхлябанное, пятно грязи на стене, лишнюю складку на простынях, свечу,
которая плохо держится в подсвечнике, я не прекращаю об этом думать, встаю и
стираю, счищаю пятно, разглаживаю складку, меняю свечку. Если кто-то рядом со
мной халтурит, выполняя свою работу, я прошу его начать заново или, если мне это
не удается, я отступаю и пытаюсь сделать лучше.
Несколько дней я боролась с этой привычкой ходить и все поправлять. И у меня это
получилось. Медленно, но верно. Я, конечно, неряхой не стану никогда, и я не
люблю беспорядок, но мне кажется, можно стать более спокойной и позволить
нескольким отмершим листочкам опасть на внутренний дворик или в бассейн без
моего разрешения. На самом деле, суровость и тщательность, с которой я всегда
делала свое дело на протяжении почти что 20 лет остались со мной. Я приложила их
сейчас к тому, что меня больше всего занимает - в первую очередь здоровье Рене,
но еще эти тысячи маленьких прибамбасов постоянной жизни - интерьер моего дома,
который я так люблю - шкафы, столы, мебель, которую я выбирала, или тот дом,
который мы строили в Квебеке, для которого я хочу выбрать все сама - план,
декорации…
Надо сказать, я одержима. Я такой всегда была. Еще
маленькой девочкой я просила маму или одну из сестер сменить мне пижаму, если на
ней была хоть маленькая дырочка или пятнышко. Я люблю порядок и чистоту. У себя
дома, так же, как и в моих чувствах, мне нужно, чтобы все было безупречно. Вот
почему наши с Рене примирения длятся дольше, чем ссоры. Когда мы ругаемся, я
всегда немного дуюсь, но в тоже самое время я хочу, чтобы Рене подробно описал
мне свои чувства. Я хочу знать, злобу ли он чувствовал или боль, на каком уровне
и как долго. И я не сержусь столько, сколько времени маленькая тучка остается
между нами, небольшой беспорядок в наших чувствах. Я так поступаю со всеми, кого
люблю, с кем работаю, начиная с самой себя. Я люблю гордиться собой. И мне
всегда нужен баланс.
Я пытаюсь принимать жизнь такой, какая она есть. Но я не прекращаю строить
планы. Существует столько простых и банальных вещей для миллионов людей, которых
я, будучи вовлеченной в водоворот шоу-бизнеса, почти не видела. Идти теплым
вечерним вечером по оживленной улице с друзьями, искупаться в толпе, не
обращающей на тебя никакого внимания, ужинать дома наедине с любимым мужчиной,
бегать одной за покупками по большим магазинам, держать в руках кошелек, набитый
личными вещами - кредитной карточкой, ключами; и даже не знать, что будешь
делать завтра, что будет через 3 недели, 10 месяцев…
Весной я начала готовить для нас с Рене длинное
путешествие по Европе, по городам, через которые мы проезжали слишком быстро,
чтобы успеть их узнать и полюбить. Я хотела посетить самые красивые музеи,
посмотреть на настоящие дворцы и замки. С гидами, которые открывали бы мне
сокровища и красоту мира. Я представляла себе чудесные сцены. В подробностях -
без этого никогда не обхожусь. Например, я думала, какое же платье я надену, и
что будет надето на Рене, когда мы будем гулять теплым вечером, держась за руки,
совсем одни, без телохранителя, без фотографов, одни. Мы бы медленно
путешествовали, наслаждаясь друг другом, наслаждаюсь жизнью, счастливые и
удовлетворенные тем, что она нам дает.
 И
она была сверхъестественно снисходительна к нам. Произошло чудесное событие,
которое стало самым счастливым в нашей жизни. В мае, как и ожидалось, я
встретилась с доктором. Большим специалистом в области помощи создать семью. Он
предложил мне самый новый метод оплодотворения. Он подразумевает изоляцию одного
сперматозоида, который потом вводится в яйцеклетку с помощью специальной микро
иглы. Потом эмбрион помещают в матку. Что касается сперматозоидов, у нас их было
несколько млн., замороженных в лаборатории во Флориде. Для начала нужно было
получить из меня как можно больше яйцеклеток. "Этот метод требует немало
терпения и хладнокровия…" говорил мне доктор, который, как мне казалось,
готовился прочитать мне длинную лекцию о сложностях, перед которыми мне придется
предстать. Я быстро перебила его, сказав, что меня они не волнуют. "У моей мамы
было уже 13 детей, когда она забеременела мной. И уж поверьте, я ее достаточно
хорошо знаю, чтобы быть уверенной, что ей не нужны были ни терпение, ни
хладнокровие".
Я не прикидывалась более храброй, чем остальные женщины. Но я была в хорошем
состоянии, у меня было время; и, особенно, я могла попробовать это все в
идеальных условиях. Я была хорошо обеспечена материально, физически, морально, я
ни в чем не нуждалась. "Надо чтобы ты знала, что успеха добиваешься не всегда" -
добавил доктор - количество удачно завершенных операций при оплодотворении в
пробирке доходит до 28%.
- Насколько я знаю, доктор, даже старый добрый натуральный метод не всегда
действует на все сто.
- Согласен, но то, что я тебе предлагаю, это гораздо менее приятно. На самом
деле!
Прежде всего, мне надо было подготовить свой организм, и я колола себе
анти-остроины, которые позволяли контролировать овуляцию. В середине мая я
уехала в Нью-Йорк, где мне стали колоть в огромных дозах препарат, который
обеспечивает гиперовуляцию. Почти каждый день я сдавала кровь на анализ и
проходила сеансы эхографии. Чтобы врач мог правильно назначить дозу. Из за этих
гормонов мой живот раздулся, как маленький воздушный шарик. Это было не очень
удобно, но это смешило нас с Рене и заставляло нас мечтать. Я реагировала на все
хорошо, у меня не было ни головокружений, ни жара, как у большинства женщин,
проходящих подобный курс лечения.
Когда мои яйцеклетки созрели, их извлекли и поместили в пробирку со
сперматозоидами. Это было 25 мая. Тремя неделями позже, после того, как они
оплодотворились, три "маленьких яичка", как называл их Рене, вернулись внутрь
меня. Технически, у меня могли быть тройняшки или близняшки. Но это не было так
уж важно. Где-то 2 месяца, до середины июля, я каждый день колола себе дозу
прогестерона, чтобы поддерживать беременность. Во всех операциях не было ничего
поэтического. Они были очень технические, холодные. Ничего общего с этими
чудесными ощущениями, какие бывают при натуральном оплодотворении.
Но Рене постоянно был рядом, внимательный, нежный. Мы прошли вместе каждый этап
овуляции, оплодотворения. Это стало нашим самым дорогим проектом. Мы без
передыху говорили об этом со всеми нашими друзьями. И с журналистами. Мы никогда
не скрывали, что у нас с этим проблемы. Мы не держали в секрете все эти
операции, которые мы перенесли. И результаты тоже, какими они ни были.
Я должна была лежать несколько дней, чтобы маленькие яички смогли присоединиться
к стенке матки. Я решила твердо и не задумываясь следовать всем рекомендациям
врачей. Я им даже говорила: "Я хочу, чтобы было как можно лучше. Даже если это
сложно и болезненно. Если надо, я могу не двигаться все 9 месяцев" Конечно,
этого они от меня не требовали. Просто предупредили, что надо быть очень
осторожной, особенно в первый месяц. Утром 8 июня доктор Акерман приезжал ко
мне. Вот уже как месяц, он очень часто навещал меня. Но этим днем я его не
ждала. Он приходил предыдущим вечером, высчитал пульс, послушал, взял кровь на
анализ. И ушел, сказав, что через 2-3 дня будет известно, беременна я или нет.
Он уже пришел, когда Ален, муж моей сестры Линды, предупредил, что звонит доктор
Розенвакс. Он тоже звонил мне почти каждый день. Он просто спросил, что я делаю.
 -
Прямо сейчас?
- Да, прямо сейчас. Что ты делаешь?
- Завтракаю.
- Что ешь?
- Тосты, паштет, чай.
- А Рене?
- Он, кажется, в кабинете.
- А ты?
- На кухне, с доктором Акерманом.
- Тебе бы лучше позвать Рене.
- Ну, он с вами и оттуда может поговорить.
Я знала, что он собирался приехать во Флориду и думала, что он собирался сыграть
вместе с Рене партию в гольф или что-то в этом роде. Но он колебался несколько
секунд, а потом добавил: "Я хочу говорить с вами двумя. Вы должны быть вместе, в
одной и той же комнате". Я позвонила Рене по внутреннему телефону. Все силы,
которые были у меня я приложила, чтобы в моем голосе ничего не проскользнуло. Я
поняла, что происходило. Я знала, я была уверена, что доктор Розенвакс сейчас
нам скажет что-то важное. Акерман знал, что я знала. Я видела, как он кругами
ходил по кухне, стараясь не подавать виду, что что-то происходит. Но он хотел
засмеяться, по нему было видно.
Когда Рене пришел к нам на кухню, я сама пыталась быть рассеянной и спокойной.
Он ничего не подозревал, он даже не знал кто звонил. По просьбе Акермана Линда
поставила телефон на громкоговоритель. Мы услышали голос доктора Розенвакса:
- Ты здесь, Рене?
- Да.
- А ты, Роланд?
- ОК, поехали.
И вместе Зер и Роланд объявили: "Поздравляем, влюбленные!"
Я увидела, как глаза Рене наполняются слезами. Он подошел и обнял меня. "Ты
беременна, Селин", повторили Зер и Роланд в том же духе.
"Вы оба молодцы!"
- Это вы молодцы! - ответил Рене.
Так, эта мечта, о которой я почти что не осмеливалась думать - такой она была
хрупкой, осуществилась. У меня был ребенок от любимого мужчины. Рене обнимал
меня, смеясь сквозь слезы. Мы долго стояли, обнявшись, посреди кухни. Мы оба
знали, что не сможем долго сохранять это счастье, мы не могли одни сохранять
этот секрет. Остаток дня мы провисели на телефоне. Позвонили моим родителям,
братьям и сестрам, потом детям Рене и нашим друзьям в Монреале, Париже,
Лос-Анджелесе, чтобы объявить им хорошую новость. Но они тоже не моги держать
это в тайне. Вечером бюро наших пресс-атташе в Монреале и Лос-Анджелесе забили
журналисты, так что следующим утром это официально объявили им. Надо было
сделать так, чтобы о нашем счастье узнали все. 20 лет мы ничего не скрывали от
публики. Я хочу, чтобы они разделяли нашу радость, как они делили с нами нашу
боль. Я думаю, счастье нельзя прятать. Оно освещает мир. И сохранить его только
для себя - значит потерять его. Казалось, что огромная великая сила и
спокойствие окутало нас. Я знала, что именно Рене вызвал к нам эту силу и мир.
Когда на него обрушилась болезнь, он мог и не защищаться, опустить руки и
позволить нашему счастью умереть. Но он выбрал борьбу, решил бороться изо всех
сил. Из-за любви к жизни. Из-за любви ко мне. Ради детей и друзей. И вот теперь
эта жизнь, которую он сохранил, бьется, растет внутри меня. Она стала
доказательством того, что в счастье надо верить, доказательством того, что
любовь существует, пока мы верим в нее.
Двумя неделями позже мы видели маленькое сердечко нашего ребеночка. "142 удара в
минуту, очень хорошо" - сказал врач. Потом он произвел быстрый подсчет и сказал,
что я должна родить 14 февраля. Позже, в августе, на третьем месяце
беременности, мы наконец услышали, как бьется это маленькое сердечко. 162 удара
в минуту на этот раз, очень сильно. Мы записали это на кассету, которую слушаем
каждый вечер перед сном. Мы знаем, как еще хрупка эта жизнь. И что нам надо
много терпения и удачи. Но что бы ни произошло, мы все равно знаем, что жизнь
уже выиграна.
1
2
|
